Вернуться к обычному виду

Война. Блокада. Цирк

Опубликовано: 27 Января 2016  |  Источник: ООО «Сноб Медиа» Возврат к списку

Эти люди прошли блокаду — ад жесточайшего естественного отбора. И еще отработали десятки лет в суровых условиях цирка. Некоторые их них в свои 80 лет продолжают выступать с номерами. 14 интервью с ними войдут книгу «Дом без углов. Война. Блокада. Цирк. Судьбы». Эта книжка — результат совместного творчества многих людей. Концепцию придумала команда Цирка на Фонтанке, а нас с фотографом Васей Вострухиным пригласили как исполнителей. По крайней мере, я так думала, начиная эту работу. В итоге обычный журналистский проект превратился в личную историю.

Фото: Василий Вострухин
Фото: Василий Вострухин

Борис Вергасов, родился в 1934 году. Музыкант, аранжировщик, руководитель музыкального коллектива в «Цирке на сцене»

Помню, когда война началась, мама спохватилась: «У нас даже хлеба нет!» — и побежала в магазин. Вернулась быстро: «Все, — говорит, — закрыто». Наступила блокада. Отцу бронь дали как специалисту высокого класса. Помню, был исхудавший, работал все время. Умер в 1942-м. Нас осталось двое детей, я и сестра. Маме предложили эвакуацию, я помню этот разговор. «Сын,— сказала она, — я отказалась эвакуироваться. Дети гибнут, а я боюсь этой смерти с вами двоими. Лучше будем жить так». Мама работала на заводе «Буревестник», и мы с сестренкой всю блокаду провели одни в нашей комнате. Мама крепко нас закрывала и уходила до вечера, а иногда и дольше — их гоняли рыть окопы. Я жутко переживал за нее — до меня дошли слухи, что людей убивают. Лежа дома, я все время думал: «Как бы только мама вернулась, как бы она вернулась». Страшно было. Голод жуткий. Мысли только, где взять хотя бы корочку. Но еще страшнее, что вместе с голодом пришел холод. Отопления никакого не было, а морозы доходили до 35 градусов, все три года. На беду (а нам во спасение) в дом рядом попал снаряд. Стены сталинских домов раньше были из дерева, и мама стала протапливать этим деревом нашу комнату. Я, правда, успел-таки подхватить бронхит, а потом и бронхоэктатическую болезнь. Эта болезнь повлияла на всю мою жизнь, а может, и определила ее.

Фото из личного архива
Фото из личного архива
В 1944 году, после прорыва блокады, жить стало легче. Мама начала приносить кусочки дуранды, мы с сестрой наконец-то вышли из дома. В том же году нас, блокадных детишек, кто был совсем плох, положили в больницу на реабилитацию. Пять раз в день давали по ложке молока. Все ведь дистрофиками были третьей степени — огромный живот и тоненькие ножки. То, что вы видели в хронике Освенцима, — точно так. Моя фигура. Кости, плечи. В больнице держали месяц, там я окреп. Профессор Углов мною занимался. Я подслушал такой разговор: профессор говорил, что надо делать операцию. «А до какого возраста он доживет без нее?» — спросила мама. «Лет до сорока». — «Ну, пусть сам решит, когда ему семнадцать исполнится». Он мне сказал потом: «Ты будешь освобожден от физкультуры, но ты бегай, бегай потихоньку». Так я побежал, и в свои восемьдесят бегать продолжаю.

В День Победы я находился в детском садике на Невском, где сейчас метро «Площадь Восстания». Осталось в памяти, как шли со Староневского солдаты, перевязанные все, с автоматами. Я помню эти счастливые, улыбающиеся лица военных. Это здорово было.

Фото из личного архива
Фото из личного архива

К музыке меня всегда тянуло. Напротив нашего дома был госпиталь, и когда я начал гулять в 1944-м, то стал к ним ходить, слушать патефон. А у них там Утесов, конечно, Цфасман, Шульженко. Казалось, лучших певцов, чем Утесов и Шульженко, в мире вообще не существует. Кроме того, их песни были о войне. Я начал приставать к маме со слезами на глазах: купи аккордеон. Почему аккордеон? Я его не видел ни разу в жизни. Телевизоров не было, по радио только зарядку играли. А вот не знаю почему, хотел и все. И ведь добился своего, мне купили маленький немецкий аккордеон. Мама стала возить меня в Выборгский дом культуры, к педагогу Говорушко. Шесть месяцев я отучился, за шесть рублей в неделю. Потом мама сказала: «Больше денег у меня нет, дальше сам». Нотную грамоту я уже знал, так что начал сам разучивать военные песни — я от них и тогда балдел, и сейчас.

Фото из личного архива
Фото из личного архива

У нас во дворе был один мужчина, не знаю, кто он, помню одно: он в майке выходил, зарядку делал. До чего, думал я, сложен хорошо! Подошел он однажды к трубе — раз, отжался и в стойку. Оказалось, занимался гимнастикой и акробатикой. Красавец-человек! Красота физического тела — это прекрасно! Цирк, по-моему, для того и существует, чтобы показать ее. И я тоже захотел на акробатику, так что во втором классе я, освобожденный от физкультуры, пошел записываться в кружок. Принес справку о своей болезни — особо и не надеялся, что меня примут. Тренер посмотрел документы: «Очень хочешь? Ну, давай!» Так что я занимался в акробатике два года и параллельно играл на аккордеоне.

На второй год занятий акробатикой я неудачно встал на голову и что-то подвернул, шея-то хрупкая была. Педагог посмотрел на меня и, видно, понял, что не судьба мне стать атлетом. Он и говорит: «Боренька, сынок, жду тебя в цирке с аккордеоном».


Рейтинг@Mail.ru