Вернуться к обычному виду

Фронтовые будни мастеров смеха

Опубликовано: 7 Мая 2020 Возврат к списку
Фронтовые будни мастеров смеха

Сегодня мы расскажем о двух грозных воинах, а впоследствии двух гениальных клоунах Юрии Владимировиче Никулине и Михаиле Ивановиче Шуйдине.

Никулин и Шуйдин отдали цирку не один десяток лет. Любимцы тысяч советских зрителей. Они были единственной в мире цирковой парой клоунов-фронтовиков. Вот об этом поговорим подробнее. А поможет нам писатель-историк, военный журналист, полковник в отставке Михаил Захарчук, который был близко знаком с артистами.

– Михаил Иванович, Вы много раз встречались с Юрием Владимировичем и Вашим тёзкой. Что их объединяло, чем объяснить, что этот клоунский дуэт просуществовал столь длительное время?

– Шуйдин и Никулин более тридцати лет проработали вместе, достигнув редкого взаимопонимания. В это трудно поверить, но они без слов подавали друг другу именно то, что каждому требовалось. Столь продолжительное совместное творчество можно объяснить, конечно, многими обстоятельствами — верностью цирку, похожими взглядами на определённые жизненные явления, наконец, просто психологической совместимостью. Хотя, случалось, артисты спорили до хрипоты, до ругани. Однако в решающей степени их единило, наверное, то, что оба прошли войну от первого до последнего дня.

– Давайте сначала поговорим о Шуйдине, о его, так сказать, боевом пути.

– Шуйдин служил в танковых войсках. После окончания Первого Горьковского танкового училища попал в 35-ю гвардейскую танковую бригаду под командованием легендарного гвардии полковника Ази Асланова. Участвовал в операции «Кольцо» по окружению 6-й армии Паулюса, затем в боях за Ростов-на-Дону и на Матвеевом Кургане. Весной 1943 года Шуйдин стал командиром танка Т-34-76. Воевал на Курской дуге. Особенно отличился при освобождении украинской деревни Удовиченки Полтавской области.

Вот что написал о нём в наградном листе командир танкового батальона гвардии капитан Слободецкий: «В бою за населённый пункт Удовиченки тов. Шуйдин отлично руководил экипажем своего танка, неоднократно смело и решительно водил его в атаку на врага, в результате чего его экипажем уничтожено 2 противотанковых орудия, 3 станковых пулемёта с расчётами, до 2 взводов вражеской пехоты. В этом же бою лично тов. Шуйдин уничтожил одно орудие ПТО, один шестиствольный миномёт, 2 автомашины с боеприпасами и до 20 гитлеровцев». За этот бой Михаил Иванович получил свой первый боевой орден Красной Звезды.

А через год уже на 1-м Прибалтийском фронте командующий бронетанковыми войсками генерал-лейтенант Скворняков подписал следующее представление: «За период боевых действий с 23.06 по 21.08.1944 года командир танкового взвода тов. Шуйдин М.И. показал образцы мужества и геройства в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками. Он проявил исключительное умение и храбрость при форсировании р. Березина. С танками своего взвода первый ворвался в г. Вильно. Смело и тактически грамотно действовал в разведке, доставляя командованию ценные сведения о противнике. Со своим взводом тов. Шуйдин уничтожил: 4 танка, 2 самоходные пушки, в том числе самоходное орудие «артштурм», 7 автомашин, 70 солдат и офицеров противника, взял в плен 20 немецких автоматчиков. За проявленное мужество и личный героизм достоин звания Героя Советского Союза». Звание Героя Шуйдину заменили на орден Красного Знамени, который вручил ему в сентябре 1943 года комбриг Асланов.

– И это ведь уникальный случай, когда артиста, с оружием в руках сражавшегося на передовой, представили к высшей государственной награде!

– Сорок лет я пишу о советских и российских деятелях культуры, прежде всего, об участниках Великой Отечественной войны. Полагаю это своим гражданским и, разумеется, профессиональным долгом. Так вот мне не ведом более подобный случай. Чтобы советский артист-фронтовик был официально представлен к высшей награде страны. Стоит ли удивляться тому, что я особенно пристально «пытал» на эту тему «дядю тёзку», как всегда называл Михаила Ивановича. Его практически невозможно было «завести» на воспоминания про свои героические подвиги на войне. «Да такие подвиги, как у меня, ребята каждый божий день совершали. Если всем давать Героя – никаких звёзд не напасёшься», - говорил он.

– Вы были частым гостем в цирке на Цветном, подолгу беседовали с Юрием Владимировичем и Михаилом Ивановичем…

– Сколько раз я побывал в гримуборной Шуйдина и Никулина ещё в том, старом цирке – не счесть. Из него же мы унесли «дядю тёзку» на Ваганьковское. Первый и последний раз я видел Юрия Владимировича плачущим. С ним мы продолжали поддерживать самые тесные отношения. Во многом и потому, что оба в разное время принадлежали к Войскам ПВО. Для Никулина та принадлежность никогда пустым звуком не являлась. Он всегда откликался на все мероприятия, проводимые в Войсках. Очень дружил (с фронтовых времён!) с генерал-полковником Анатолием Алексеевичем Вобликовым, который до 1989 года возглавлял тыл Войск ПВО.

– И что Юрий Владимирович рассказывал о войне?

– Кстати, да, Юрий Владимирович любил рассказывать свои фронтовые истории. Поэтому лучше процитирую из моих записей его воспоминания. Вот его рассказ: «В армию меня призвали в 1939 году. Ей-богу, я был горд и счастлив тем, что в числе многих ребят меня не забраковала призывная комиссия. Попасть служить тогда мечтали все, но не каждому это удавалось: в вооруженные силы отбирали жестко по классовому принципу. Прибыл я служить во второй дивизион 115-го зенитного артиллерийского полка (ЗАП), где меня определили на шестую батарею. Она тогда располагалась невдалеке от Сестрорецка под Ленинградом, вблизи границы с Финляндией. Вид мой, как и остальных новобранцев, оставлял желать, конечно, лучшего. Шинель болталась как на палке — я был страшно худющим и длинным. Сапоги на ходу сползали с ног. Когда старшина украинец Войтенко заставлял меня пройти строевым шагом, ребята хватались за животы и покатывались со смеху. Меня же это злило не на шутку. И если выдержал насмешки товарищей, как теперь говорят, не закомплексовал, то только благодаря спасительному чувству юмора. На шутки отвечал шутками. Так что все скоро поняли: со мной лучше не связываться.

Началась финская компания. Мне было тогда восемнадцать, только в душе я ощущал себя гораздо старше. Перед боем отнёс политруку заявление: «Хочу идти в бой комсомольцем...» И ведь написал искренне, по душевному движению, никто меня не заставлял. Думалось: а вдруг пуля сразит и умру беспартийным — это ж какой позор!

Не успели мы отойти от потрясений финской компании, как началась Великая Отечественная. Уже на рассвете 23 июня я увидел над нашей батареей «юнкерсы». Наши пушки открыли огонь по вражеским самолетам. Так 115-й ЗАП вступил в бой с фашистами. Мы полагали — на пару недель, а оказалось на долгих четыре года.

Потом всю войну я провел, защищая блокадный Ленинград. Выполняя задание командования, часто бывал в героическом городе, видел своими глазами потрясающие стойкость и мужество его защитников. Картина осажденного города до сих пор перед моими глазами: разбитые трамваи, разрушенные дома, люди, медленно передвигающиеся по узким тропинкам между сугробами. Такой огромный мегаполис был напрочь лишен электричества, воды, топлива. Ну а о размерах ленинградского хлебного пайка все знают.

В то время и снабжение нашей части резко сократилось, а мы были молоды, здоровы и потому вечно голодны. Потуже затянув ремни, мы с ожесточением и ненавистью сражались с немцами. Желание бить врага, желание воевать и воевать, казалось, вытеснило все остальные наши чувства. В блокаду концертов мы, естественно, не устраивали — не до того было. Художественной самодеятельностью по-настоящему занялись лишь в 1944 году, вступив в Латвию. Поэтому я был немало удивлен, когда однажды меня вызвал замполит и сказал: «Никулин, солдаты перед Новым годом должны хорошо отдохнуть! Организуй концерт художественной самодеятельности. Нужна помощь – обращайся». «А почему именно я должен этим заниматься?» – вырвалось у меня непроизвольно. «Потому что ты — хохмач, знаешь много анекдотов и потому, что приказы начальника не обсуждаются».

Приказ есть приказ. Набрал я человек двадцать: кто на балалайке, на гитаре играет, кто пляшет, кто песни поет, стихи читает... И сам усиленно готовлюсь к выступлениям. Во-первых, в роли конферансье, во-вторых, пою в хоре. В-третьих, договариваюсь с приятелем: «Давай выступать клоунами — Белым и Рыжим». «А это как?» – «Ну, – объясняю, – Белый клоун умный, Рыжий — дурак...» – «Согласен, говорит, быть Белым».

Шутили мы тогда незамысловато, но какой имели успех — это тебе словами не передать. А всё потому, что люди устали от войны, от крови и смерти, соскучились по человеческим эмоциям. Вообще, должен сказать, шутка на войне нам здорово помогала. Помню, совершали мы ночной переход. До назначенного места добрались уставшие, голодные, а еще надо было траншею рыть. В это время подходит к нам майор:

– Инструмент, – спрашивает, – при вас?

Он, конечно, имел в виду лопаты. А, я не моргнув глазом, отвечаю: «Так точно, товарищ майор, при нас инструмент!» И достаю из-за голенища столовую ложку. Все, и офицер в том числе, грохнули смехом. И траншею мы вырыли играючи. Тогда я загадал себе: если кончится война и если мне суждено остаться в живых, то обязательно стану артистом.

– И обязательно — цирковым?

– Нет, очень хотел в кино. Но меня не приняли ни во ВГИК, ни в один столичный театральный вуз, сколько я ни пытался. Тогда были в моде молодые красивые артисты, а моя внешность как-то не вписывалась в те традиционные представления об артистической привлекательности. Приуныл я, и в это время случайно на глаза попалось объявление в «Вечерке»: при Московском цирке организуется клоунская студия. Принимаются мужчины до 35 лет. Мне после службы было 25 лет.

Память шутка капризная. Ей не прикажешь: это береги, а то забудь. И если откровенно, не самое лучшее порой она сохраняет. Порой я кажусь себе старым австралийцем, который сошел с ума, потому что, купив себе новый бумеранг, никак не мог отделаться от старого. Я вспоминаю войну, свою долголетнюю службу — все-таки почти восемь лет тянул лямку, – как детство. С какой-то светлой печалью вспоминаю. Страшное, горькое, ужасное временем сгладилось, отдалилось и почти скрылось, а Победа осталась, сознание о честно выполненной на фронте работе осталось. Фронтовая дружба всегда при мне, какая-то беззаветная, почти фанатическая верность присяге — тоже со мной. Я, может, не очень складно и точно говорю об этом, тут бы каждое слово взвешивать, обдумывать, но если все лучшее из моей фронтовой жизни собрать, как-то вычленить или обобщить, то это будут такие высоты, до которых я, пожалуй, в последующей жизни никогда и не поднимался, хотя лодырем не был и трудился, не покладая рук.

А память о войне отзывается всегда неожиданно. И потому я смело могу говорить, что она всегда при мне. Когда я вижу кусок хлеба, брошенный на землю, сразу вспоминаю блокаду и свое ощущение, что никогда больше не удастся досыта наесться.

Случается, страх свой на той войне вспоминаю. Никогда не забуду, как под городом Тарту прямо на нашу батарею шли фашистские танки. Шли в лоб. Это нечто другое, чем, скажем, бомбежка. Километр с небольшим оставалось до них. Вроде бы приличное расстояние, только когда у тебя на глазах стремительно увеличивается стальная махина, понимаешь, какое это крохотное расстояние — тысяча метров…»

– Давайте попробуем резюмировать. Какими виделись Вам эти два гениальных артиста?

… Шуйдин и Никулин, как уже говорилось, более тридцати лет проработали вместе, достигнув редкого взаимопонимания. Их совместное пребывание на фронте, с тем расчётом, что год боёв засчитывался за три, исчислялось в четверть века. Никулину, кроме Великой Отечественной войны, досталась ещё и финская. Шуйдин в одном из боёв получил такое тяжёлое ранение, что даже видавшие виды фронтовые врачи не рассчитывали, что он останется в живых. А он выжил. И ещё воевал, и ещё горел в танке. Не все, наверное, знают, что бессменный партнёр Никулина был почти слепой и по арене цирка передвигался едва ли не на ощупь.

Какое же надо было иметь мужество этим несгибаемым людям, чтобы, пройдя через испепеляющее жерло войны, не только найти своё место в жизни, но потом ещё и приносить смехом людям радость!


Фотоматериалы

Рейтинг@Mail.ru